"Войтека разорвало пополам, но на то и война, понятно? А был он дурак, потому что говорил, что французы - те же немцы, а французы - это французы, а немцы - наши".
Магда в ответ на оба письма изругала его на чем свет стоит.
"Дражайший Бартек, пред алтарем со мной венчанный, - писала она. Накажи тебя бог! Сам ты дурак, басурман, если вместе с колбасниками народ католический губишь. А того не понимаешь, что колбасники-то лютеранской веры, а ты, католик, им помогаешь. Понравилось тебе воевать, бродяга, потому что можно бездельничать да драться, пьянствовать и других обижать, постов не блюсти и костелы жечь. Чтоб тебя на том свете в аду хорошенько поджарили за то, что ты этим бахвалишься и не разбираешь ни старых, ни малых. Вспомни, баран ты этакий, что в святой вере нашей золотыми буквами написано про польский народ от сотворения мира и до страшного суда: в тот день господь всемогущий не будет милостив к таким скотам, как ты, а потому и опомнись, турка ты этакий, пока я тебе башку не проломила. Посылаю тебе пять талеров, хоть мне тут трудно и помочь некому, а хозяйство идет плохо. Обнимаю тебя, дражайший Бартек.
Магда".
Мораль, заключавшаяся в этом письме, произвела на Бартека весьма слабое впечатление. "Ничего баба в службе не смыслит, - думал он, - а туда же суется". И воевал по-старому. Отличался он чуть ли не в каждом сражении, так что в конце концов на него обратили внимание люди поважнее Штейнмеца. Когда же потрепанные познанские полки были отправлены в глубь Германии, он по совету унтер-офицера подал "рекламацию" и остался в строю. Таким образом он очутился под Парижем.
Письма его теперь были полны презрения к французам. "В каждой битве они улепетывают, как зайцы", - писал он Магде.